Она сидела, не шевелясь, в пустой комнате.

Вокруг толстым слоем лежала желтая пыль, по которой много недель не ступала нога человека; если бы старушка двигалась, то остались бы ее следы. А следов-то и не было.

Ее руки касались друг друга, как тонкие проржавевшие инструменты. Ступни ног были обнаженными и грязными, как галоши.

А вокруг расположились пузырьки, бутылочки, флакончики с жидкостью для татуировки – красной, ярко-голубой, коричневой, желтой.

И только губы ее, незашитые, начали шевелиться.

– Входи. Садись. Я здесь одна.

Но он не послушался ее.

– Ты пришел за картинками, – сказала она высоким голосом. – Но сначала я покажу кое-что.

Она широко открыла ладонь.

– Смотри! – выкрикнула она.

Это был вытатуированный портрет Уильяма Филиппуса Фелпса.

– Это же я! – воскликнул он.

Ее крик остановил его у дверей.

– Не убегай!

Он застыл у порога спиной к ней.

– Это я, это я на твоей руке!

– Этой картинке уже пятьдесят лет. – Она поглаживала ее рукой, лаская, как кошку, снова и снова.

Он повернулся.

– Это старая татуировка.

Он подвинулся к ней поближе. Потом еще приблизился, склонился над картинкой и, моргая, смотрел на нее. Он вытянул дрожащий палец, чтобы потрогать картинку.

– Старая. Но это невозможно! Ты не знаешь меня. Я не знаю тебя. Твои глаза, они сомкнуты.

– Я ждала тебя, – сказала она. – И многих других.

Она показала свои руки и ноги.

– На них изображены те, кто уже приходил ко мне. А вот здесь, на этих картинках, те, кто навестят меня в следующие сто лет. И ты, ты пришел.

– Но как ты узнала? Ты же не видишь!

– Я чувствую тебя, как чувствуют львы, слоны и тигры. Расстегни свою рубашку. Я нужна тебе. Не бойся. Мои иглы так же чисты, как и руки доктора. Когда я закончу расписывать тебя, я буду ждать, когда придет еще кто-нибудь, кто во мне нуждается. Хорошо, что ты пришел. Однажды, возможно, лет через сто, я пойду в лес и лягу там под белыми грибами, а весной ты увидишь на этом месте маленький голубой василек.