И он ушел из дома, ушел, чтобы съесть пять тысяч горячих дымящихся сосисок, десять миллионов жаренных в масле пирожков с мясом, целый лес жареного лука и выпить огромные моря апельсинового сока.

От мятных конфет кости у него стали, как у бронтозавра, от пирожков он раздулся, как мяч, в сердце появились боли, и весить он стал двадцать один стоун *.

– Уильям Филиппус Фелпс, – сказала ему жена на одиннадцатом месяце их совместной жизни, – ты тупой и жирный.

В тот же день хозяин ярмарки вручил ему месячную зарплату со словами:

– Извини, Фелпс. Теперь, когда ты стал таким толстым, ты мне больше не нужен.

– Разве я не гожусь больше для вашего балагана? Ведь вы всегда были мной очень довольны.

– Был. А теперь нет. Ты сидишь и не делаешь того, что тебе положено.

* стоун равен 14 фунтам.

– Давайте, я буду у вас Толстяком.

– У меня уже есть Толстяк. Толстяки и гроша ломаного не стоят. – Хозяин смерил его взглядом сверху донизу. – Хотя вот что. Если бы у тебя была татуировка… А то с тех пор, как в прошлом году умер Галери Смит, у нас не было такого человека…

Это было месяц назад. Четыре коротких недели. От кого-то он узнал, что где-то далеко, в деревеньке на холмах, жила старушка. Как о ней говорили, мастер своего дела. Так что, если он поедет по проселочной дороге и повернет у реки направо, а потом налево…

Он пересек желтую луговину. Выжженная солнцем трава хрустела под ногами. Красные головки мака качались на ветру, склоняясь до земли. Он подошел к старой хибарке, которая выглядела так, будто простояла тут под дождями и ветрами не одну сотню лет.

Открыв дверь, он увидел пустую, без мебели, комнату, в центре котрой сидела древняя старушка.

Глаза ее были словно сшиты красной просмоленной нитью. Нос был заклеен черным воском. Уши ее, казалось, ничего не слышали – будто порхающая стрекозой штопальная игла лишила ее всех чувств и ощущений.